Чуча-муча, пегий ослик!

Вот видишь, все-таки я написал тебе письмо. Много-много лет я собирался это  сделать. С тех самых пор, как мы с тобой расстались,  и  навсегда. Чтоб никогда больше не увидеться.
     Меня нет больше на свете, милая. То, что еще осталось - совсем  не тот я,  которого ты  любила  и помнишь. Только вместилище  -  память и чувство. Прошло много лет, и  я понял это. И ты тоже поняла, правда? Потому что тебя, той, что была,  тоже нет  больше. Мы стали  другими, по  отдельности друг от друга, без смирения и сроднения с переменами любимого, на  разных дорогах, в разных жизнях.
     Время обточило нас на разных станках, и наши миры стали разными.
Если даже предположить сумасшедшее, невозможное, что  мы  встретимся -это не  будет иметь никакого значения. Мы будем искать и желать друг в друге то прежнее, что знали и чувствовали когда-то. Стараться увидеть и обрести то родное, чем мы были.
Это  странное ощущение. Как будто  не было всех этих огромных прошедших лет, прожитых  вдали и  по-разному, как  будто  годы и  годы прошли в некоем параллельном, другом, нереальном измерении, не имеющем отношения к тому, что жило внутри нас и  между нами,  и вот сейчас мы встретились - и  продолжаем жить вместе  с того  самого  момента,  когда  расстались.  Словно расстались совсем недавно, вчера, неделю назад.
И когда мы расстанемся вновь,  то в памяти друг друга снова будем теми, что  когда-то,  молодыми, здоровыми,  красивыми  и веселыми, в полете и силе жизни, даже когда  она  боль, потому что  еще огромность впереди, -  а  эта встреча, она останется так, сбоку, маленьким боковым ответвлением, ничего не меняющим.
У меня было когда-то так много слов для тебя, так  много,  что я не мог остановиться говорить их. Это  не от болтливости, и не от того, что мне было легко и неважно, бездумно, говорить их - а от того, что мы были  вместе так мало, так мало, считаные дни, милая, а я думал о  тебе так много, всю жизнь, и разговаривал  с  тобой - без тебя -  всю жизнь,  и  при  встречах мне не хватало времени сказать тебе все, что так хотелось, так надо было.
Не было дня, когда я не разговаривал  бы с тобой. Вся моя жизнь состоитиз двух половин: первую я тебя ждал, вторую я тебя помнил.
     Я писал это письмо много лет, очень много. Ночами, глядя в темноту, и в поездах, куря в  тамбуре, и в толчее улиц, и просто  в свободную минуту. Так странно:  и пел  гондольер  в  Венеции, и  играл  скрипач  в  Иерусалиме,  и светилась Эйфелева башня,  и в бессонницу в тундре  под храп бригады доносил разбитый  транзистор: "Лишь  о том,  что все  пройдет, вспоминать не  надо". Тогда еще я умел плакать.
     Ты плачешь по мне, милая? Ты меня помнишь?
     Всю  жизнь я  пытался  понять  тебя, и понять  себя, и  в  тысячный  раз вспоминая давние события находил в них новые детали, открывал новые мотивы и тайные причины.
     Я  очень любил тебя, милая. Я  и теперь люблю тебя. Но  теперь  это  уже точно не имеет никакого значения. Вот уж теперь-то точно поздно.
     Когда-то, в той жизни,  ты  сказала -  лето, и Ленинград,  и тополиный пух: "Поезд  ушел". И я  ответил: "Ну,  такой поезд  я  на пальце  потащу за веревочку".
     Когда-то - лето, комнатушка, простынь, плед на окне завязан сыромятным ремешком  скотогона на калмыцкий узел - ты спросила:  "А  тебе надо, чтоб я тебя любила? Или  - тебе  и  так...  устраивает?"  Я не  нашел ответа, было слишком много  верных  и все про одно,  они  промелькнули  мгновенно, каждый главный  и  единственный,  не выбрать,  так  больно,  и печально,  и  быстро колотилось сердце, и я сумел только на выдохе: "Господи, дай мне  любви этой девочки, и больше мне от жизни ничего не надо".
     С тех пор я всю жизнь  отвечал на этот вопрос. Из всех в мире вариантов "да" я искал один, чтоб ты поняла, как мне это было надо, я сказал тебе: "Ты любишь  меня.  Когда ты сходишь по мне с  ума, и прибегаешь, бросив  все,  и обнимаешь, прижимаясь в отчаянье, и глаза твои сияют, и ты моя, и ты стонешь со  мной,  и  ты  делаешь каждым касанием навстречу  то же, что делаю  я,  и чувствуешь  то  же, что  чувствую я, - ты любишь  меня, и  знаешь это, всем естеством, и я это знаю и чувствую всем собой, потому что нет этого иначе".      Ты боялась попасть в плен. Ты боялась поверить до конца,  до последнего дюйма. Ты не могла жить в мире ни с кем, потому что никогда не жила в мире с собой.  Жизнь кипела,  искрилась, брызгала в тебе, и всего хотелось, и всего было мало. Ты была такая светлая и радостная. С тобой было светло.
     Никого в жизни я не понимал так, как тебя; не чувствовал так, как тебя; не читал, как открытую - для меня одного! - как тебя.
     - Какие у тебя сияющие глазищи!..
- Это только для тебя...
     В  унисон,  в  фазу,  в  масть.  Я оборачивался  и открывал рот,  и  ты говорила: "Ага, какая весна, да?"
     Ты жутко боялась  остаться одна,  состариться без  мужа,  без семьи,  и поэтому  произносила  речи  о  скуке и однообразии семейной жизни, в  защиту свободы  и приключений.  Ты предчувствовала свое  будущее и боялась признать поражение хоть  в чем-то.  И так  ясно слышались  в твоем  голосе слабость и желание, чтоб  тебя опровергли, уверили,  успокоили, что ты будешь надежно и спокойно любима всю жизнь, и при этом будет все,  что только можно придумать прекрасного, интересного, необычайного, и ни при каких условиях ты не будешь брошена  - даже если сама из самолюбия, противоречия, злости сделаешь  все, чтоб  -  наперекор  себе же - остаться одна: не  останешься,  тебя  всегда сумеют  понять,  принять, примирить,  сделать так хорошо и оставить с собой, как в глубине души ты сама больше всего хочешь.
     Я научился  понимать, правда? А это единственное,  что у меня осталось, главное мое занятие, это вся  моя жизнь: помнить, знать, понимать.  И это  огромная, огромная, неохватная жизнь! уверяю тебя...
     В полях  под снегом  и  дождем, мой  милый друг, мой верный  друг, тебя укрыл бы я плащом от зимних вьюг, от зимних вьюг,  и если б дали  мне в удел весь шар земной, весь шар земной, с каким бы счастьем я владел тобой  одной, тобой одной... вельветовые  джинсы,  латунный подсвечник,  водка  от ночного таксиста, гитара, оленья  шкура,  рукопись и беломор... Письма пишут разные, слезные, болезные,  иногда прекрасные, чаще  бесполезные,  в письмах все  не скажется,  и  не  все  услышится,  в  письмах  все  нам кажется, что  не так напишется.
     Мы были  очень похожи.  Мы  были  молоды,  красивы,  самолюбивы, любимы многими, жадны до  жизни и  веселья, мы мечтали  о морях-океанах, собирались прямиком на Гаваи, в пампасы... мэм-сагиб.
     "Между  нами всегда оставался ну самый последний миллиметр?" – сказала ты.  Через  много  лет  я  ответил: "Он оставался внутри  тебя". Его ты  так никогда в жизни  и  не  преодолела,  не бросилась в омут очертя  голову,  не отдала себя всю  безоглядно  и без  остатка, и поэтому не  обрела  взамен  и одновременно все, совсем  все,  что тебе  так надо  было,  без  чего ты  так никогда и не стала счастлива.
     Теперь  этот миллиметр растянулся  в  неведомые  тысячи  километров,  в другое измерение. И твой голос, низкий,  нежный, грудной: "Здравствуй, заяц. Ну, как живешь?"
     Живу.
     Твои попытки журналистики, литературы, кино - какая ерунда... Но я так любил, так  трясся, так видел в тебе только все самое лучшее, что подыгрывал тебе, подлаживался, льстил - и удивительно, в этом было больше правды, и мы оба, как всегда, точно  чувствовали меру правды и  фальши в моих словах, и в твоих тоже.
     Ах,  как просто: тебя  устраивала твоя жизнь.  Ты  сказала  честно. Так хотела: и приключения,  и  надежный базовый аэродром,  и  свобода маневра, и романтическая любовь с разлукой...
     О черт, но ведь главное, на что я купился, главное, что было мне дороже всего в тебе  - потрясающая чуткость, отзывчивость, чистота тона: на каждое мое движение, каждое слово, каждый жест - ты поступала именно так, как было истинно, как я хотел больше всего, мечтал. До тебя - я полагал, что чувство никогда  не может быть полностью  взаимно. И вдруг  оказалось - может...  В резонанс, в такт, в один стук сердца.
     Все в  тебе -  ерунда по  сравнению  с главным, потрясающим, данным от Бога:  ты женщина, каких  почти не бывает.  Ты  рядом - уже свет праздника, радости,  любви,  счастья.  Взглядом, улыбкой,  жестом,  интонацией,  беглым поступком  - ты  дарила мужчине полное ощущение того,  что  он -  желанен, значителен,  интересен,  достоен, что он  - тебе и  всем!  -  единственный такой,   мужественный,  сильный,   красивый,  замечательный.   Это  не  было сознательным  воздействием  -  это  шло  от  твоей  сущности, от  жадного и радостного приятия жизни, веры в  нее, и эту радость и веру ты  естественно, как дыхание, разделяла с тем, кого встречала.
     Но я-не  первый встречный, верно, малыш?  Ты меня помнишь?  Тоска тебя грызет?
     И я раскрылся весь - в изумлении приходящего счастья, которое возможно лишь единожды. И ты испугалась  -  порабощения собственным чувством.  "Я не позволяла  себе чувствовать даже  тысячную  часть того,  что чувствовала  на самом деле, чего хотела..."
     И стала всаживать в меня крючья. Ты очень боялась раскрыться  полностью - чтоб не смогли сделать тебе больно. А я был счастлив немыслимому для меня порабощению своим чувством. Вот где произошла нескладушка. И боялся, не мог, не хотел  делать  больно;  мне  необходимо  было  -  оберегать  тебя, а  не бороться.
     Это  я говорил тебе, а всего все равно не  скажешь, и все слова столько раз  употреблялись в  жизни, и что тут скажешь нового, и какой в этом смысл, нет в этом  смысла, кроме  одного, кроме одного:  я  говорю - и я с  тобой, милая моя, родная, любимая, единственная моя, свет мой, и я вижу тебя, слышу тебя, чувствую  тебя,  счастлив с тобой, как никогда и ни с кем в  жизни. Не было у меня никого ближе тебя.
     Тебе было хорошо со мной? Я тебе нравился? Я тебя устраивал?
     Малыш, чуча-муча, пегий ослик, чуть-чуть ты  смалодушничала, чуть-чуть, и это тот последний дюйм, который решает все.
     Я никогда не отделаюсь от истины,  что мы были  созданы друг для друга. Ты не была самой красивой, или самой умной, или самой доброй - я видел тебя глазами ясно, я не идеализировал: ты  была по мне, и каждый  взгляд,  вздох, движение твои - были навстречу, как в зеркале.
     Я  видел   тебя  -  и  прочие  переставали   существовать,  отделялись стеклянной стеной: чужие, отдельные, другие.
     Я видел  тебя -  и был  лучше,  чем  без тебя:  был храбрее,  сильнее, умнее... нет, это чушь: добрее, тоньше, благороднее...  да и это не главное: я был значительнее, крупнее, чем без тебя.
     Из  беззащитности, ранимости спохватывалась  ты казаться  стервой  -  и вдруг поступала согласно этой претензии, а под блеском глаз дрожала робость, потому  что суть  была доброй  и хорошей,  и ты боялась  быть такой, чтоб не проиграть в жизни, чтоб не выглядеть слабой.  А я настолько знал  свою силу, что не боялся поступать как слабый, и в результате ты поступала как сильная, а я как слабый, хотя на деле было наоборот, и на деле получилось наоборот... Господи, милая, как я помню все...
     Все кончается, жизнь на  закат, финиш  отмерен. Не было  у меня дня без
тебя. Давай напоследок, как тогда, мизинцем к руке, ага.

     Твой - Я.