- Нарзану нету, ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.

Напившись, литераторы немедленно начали икать

и физиономия, прошу заметить, глумливая

Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича - изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он собирался писать

Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек

- На все сто! - подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально.

- Да, мы не верим в бога, - чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз. - Но об этом можно говорить совершенно свободно

он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту.

- Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки! - совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич.

Ведь говорил я ему тогда за завтраком: "Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут"

как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день?
И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи.

- Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.

- Кирпич ни с того ни с сего, - внушительно перебил неизвестный, - никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы умрете другой смертью.

Спрашивай у него документы, а то уйдет

- Римского прокуратора называть - игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?

Эти добрые люди ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной.

он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного.

никакою силой нельзя заставить умолкнуть толпу, пока она не выдохнет все, что накопилось у нее внутри, и не смолкнет сама.

он сказал, но уже без всякого акцента, который у него, черт знает почему, то пропадал, то появлялся

Ну уж это положительно интересно, - трясясь от хохота проговорил профессор, - что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!

Ах, до чего странный субъект. Звонить, звонить! Сейчас же звонить! Его быстро разъяснят!

Утихли истерические женские крики, отсверлили свистки милиции, две санитарные машины увезли: одна - обезглавленное тело и отрезанную голову в морг, другая - раненную осколками стекла красавицу вожатую

Регент чрезвычайно оживился, вскочил и заорал: - Где твой преступник? Где он? Иностранный преступник? - глаза регента радостно заиграли, - этот? Ежели он преступник, то первым долгом следует кричать: "караул!" А то он уйдет. А ну, давайте вместе! Разом!

Поведение кота настолько поразило Ивана, что он в неподвижности застыл у бакалейного магазина на углу и тут вторично, но гораздо сильнее, был поражен поведением кондукторши. Та, лишь только увидела кота, лезущего в трамвай, со злобой, от которой даже тряслась, закричала: - Котам нельзя! С котами нельзя! Брысь! Слезай, а то милицию позову! Ни кондукторшу, ни пассажиров не поразила самая суть дела: не то, что кот лезет в трамвай, в чем было бы еще полбеды, а то, что он собирается платить!

Кот оказался не только платежеспособным, но и дисциплинированным зверем.

Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно, Иван Николаевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскликнув укоризненно: "Ах, развратница!.." - тут же зачем-то очутился на кухне.

И немедленно же он обращал к небу горькие укоризны за то, что оно не наградило его при рождении литературным талантом, без чего, естественно, нечего было и мечтать овладеть членским МАССОЛИТским билетом, коричневым, пахнущим дорогой кожей, с золотой широкой каймой, - известным всей Москве билетом.

пожилая, доедаемая малокровием девушка в оранжевом шелковом измятом платьице.

Пока официанты вязали поэта полотенцами, в раздевалке шел разговор между командиром брига и швейцаром. - Ты видел, что он в подштанниках? - холодно спрашивал пират.
- Да ведь, Арчибальд Арчибальдович, - труся, отвечал швейцар, - как же я могу их не допустить, если они - член МАССОЛИТа?
- Ты видел, что он в подштанниках? - повторял пират.
- Помилуйте, Арчибальд Арчибальдович, - багровея, говорил швейцар, - что же я могу поделать? Я сам понимаю, на веранде дамы сидят.
- Дамы здесь ни при чем, дамам это все равно, - отвечал пират, буквально сжигая швейцара глазами, - а это милиции не все равно! Человек в белье может следовать по улицам Москвы только в одном случае, если он идет в сопровождении милиции, и только в одно место - в отделение милиции! А ты, если швейцар, должен знать, что увидев такого человека, ты должен, не медля ни секунды, начинать свистеть. Ты слышишь?
Ополоумевший швейцар услыхал с веранды уханье, бой посуды и женские крики.
- Ну что с тобой сделать за это? - спросил флибустьер. Кожа на лице швейцара приняла тифозный оттенок, а глаза помертвели. Ему померещилось, что черные волосы, теперь причесанные на пробор, покрылись огненным шелком. Исчезли пластрон и фрак, и за ременным поясом возникла ручка пистолета. Швейцар представил себя повешенным на фор-марса-рее. Своими глазами увидел он свой собственный высунутый язык и безжизненную голову, упавшую на плечо, и даже услыхал плеск волны за бортом. Колени швейцара подогнулись. Но тут флибустьер сжалился над ним и погасил свой острый взор.
- Смотри, Николай! Это в последний раз. Нам таких швейцаров в ресторане и даром не надо. Ты в церковь сторожем поступи. - Проговорив это, командир скомандовал точно, ясно, быстро: - Пантелея из буфетной. Милиционера. Протокол. Машину. В психиатрическую. - И добавил: - Свисти!

Посмотрите на его постную физиономию и сличите с теми звучными стихами, которые он сочинил к первому числу! Хе-хе-хе... "Взвейтесь!" да "Развейтесь!"...

Официанты, торопясь, срывали скатерти со столов. У котов, шнырявших возле веранды, был утренний вид. На поэта неудержимо наваливался день.

Если бы в следующее утро Степе Лиходееву сказали бы так: "Степа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!", Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом: "Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не встану".

Ни какая это была дама, ни который сейчас час, ни какое число, ни какого месяца - Степа решительно не знал и, что хуже всего, не мог понять, где он находится.
Пошевелив пальцами ног, Степа догадался, что лежит в носках, трясущейся рукою провел по бедру, чтобы определить, в брюках он или нет, и не определил.

- Благодарствуйте, я не закусываю никогда, - ответил незнакомец и налил по второй.

Но оказались в спальне вещи и похуже: на ювелиршином пуфе в развязной позе развалился некто третий, именно-жутких размеров черный кот со стопкой водки в одной лапе и вилкой, на которую он успел поддеть маринованный гриб, в другой. Свет, и так слабый в спальне, и вовсе начал меркнуть в глазах Степы. "Вот как, оказывается, сходят с ума!" - подумал он и ухватился за притолоку.

- он такой же директор, как я архиерей!
- Ты не похож на архиерея, Азазелло, - заметил кот, накладывая себе сосисек на тарелку.

На молу стоял какой-то человек, курил, плевал в море. На Степу он поглядел дикими глазами и перестал плевать. Тогда Степа отколол такую штуку: стал на колени перед неизвестным курильщиком и произнес: - Умоляю, скажите, какой это город? - Однако! - сказал бездушный курильщик. - Я не пьян, - хрипло ответил Степа, - я болен, со мной что-то случилось, я болен... где я? Какой это город?.. - Ну, Ялта...

как все это глупо и странно получилось. Подумать только! Хотел предупредить всех об опасности, грозящей от неизвестного консультанта, собирался его изловить, а добился только того, что попал в какой-то таинственный кабинет затем, чтобы рассказывать всякую чушь про дядю Федора, пившего в Вологде запоем. Нестерпимо глупо!

- Аннушка здесь совершенно не важна, - проговорил он, нервничая, - черт ее знает, кто она такая. Просто дура какая-то с Садовой.

"Он умен, - подумал Иван, - надо признаться, что среди интеллигентов тоже попадаются на редкость умные. Этого отрицать нельзя!"

- Я извиняюсь, - заговорил он подозрительно, - вы кто такой будете? Вы - лицо официальное? - Эх, Никанор Иванович! - задушевно воскликнул неизвестный. - Что такое официальное лицо или неофициальное? Все это зависит от того, с какой точки зрения смотреть на предмет, все это, Никанор Иванович, условно и зыбко. Сегодня я неофициальное лицо, а завтра, глядишь, официальное! А бывает и наоборот, Никанор Иванович. И еще как бывает! Рассуждение это ни в какой степени не удовлетворило председателя домоуправления. Будучи по природе вообще подозрительным человеком, он заключил, что разглагольствующий перед ним гражданин - лицо именно не официальное, а пожалуй, и праздное.

Нужно признаться, хоть это и неприятно, что Никанор Иванович был по натуре несколько грубоват

 Вот они где у меня сидят, эти интуристы! - Интимно пожаловался Коровьев, тыча пальцем в свою жилистую шею, - верите ли, всю душу вымотали! Приедет... и или нашпионит, как последний сукин сын, или же капризами все нервы вымотает: и то ему не так, и это не так!..

- Доллары в вентиляции, - задумчиво сказал первый и спросил Никанора Ивановича мягко и вежливо: - Ваш пакетик? - Нет! - ответил Никанор Иванович страшным голосом, - подбросили враги! - Это бывает, - согласился тот, первый, и опять-таки мягко добавил: - ну что же, надо остальные сдавать.

Намучившись с этими двумя Берлиозами, Иван все вычеркнул и решил начать сразу с чего-то очень сильного, чтобы немедленно привлечь внимание читающего, и написал, что кот садился в трамвай, а потом вернулся к эпизоду с отрезанной головой.

Весьма принужденно и сухо Григорий Данилович осведомился у свалившегося ему на голову клетчатого о том, где аппаратура артиста. - Алмаз вы наш небесный, драгоценнейший господин директор, - дребезжащим голосом ответил помощник мага, - наша аппаратура всегда при нас.

Произнеся всю эту ахинею, Бенгальский сцепил обе руки ладонь к ладони и приветственно замахал ими в прорези занавеса, отчего тот, тихо шумя, и разошелся в стороны.

Воланд, Фагот и кот повернули голову в сторону конферансье. - Разве я выразил восхищение? - спросил маг у Фагота. - Никак нет, мессир, вы никакого восхищения не выражали, - ответил тот. - Так что же говорит этот человек? - А он попросту соврал! - звучно, на весь театр сообщил клетчатый помощник и, обратясь к Бенгальскому, прибавил: - Поздравляю вас, гражданин, соврамши!

Между прочим, этот, - тут Фагот указал на Бенгальского, - мне надоел. Суется все время, куда его не спрашивают, ложными замечаниями портит сеанс! Что бы нам такое с ним сделать? - Голову ему оторвать! - сказал кто-то сурово на галерке. - Как вы говорите? Ась? - тотчас отозвался на это безобразное предложение Фагот, - голову оторвать? Это идея! Бегемот! - закричал он коту, - делай! Эйн, цвей, дрей!

обыкновенные люди... В общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их...

- Нет, виноват! Разоблачение совершенно необходимо. Без этого ваши блестящие номера оставят тягостное впечатление. Зрительская масса требует объяснения. - Зрительская масса, - перебил Семплеярова наглый гаер, - как будто ничего не заявляла? Но, принимая во внимание ваше глубокоуважаемое желание, Аркадий Аполлонович, я, так и быть, произведу разоблачение.

- Уй, мадам! - подтвердил Фагот, - натурально вы не понимаете.

- Раз вы можете выходить на балкон, то вы можете удрать. Или высоко? - заинтересовался Иван. - Нет, - твердо ответил гость, - я не могу удрать отсюда не потому, что высоко, а потому, что мне удирать некуда.

что вы так выражаетесь: по морде засветил? Ведь неизвестно, что именно имеется у человека, морда или лицо. И, пожалуй, ведь так лицо.

- А вам что же, мои стихи не нравятся? - с любопытством спросил Иван. - Ужасно не нравятся. - А вы какие читали? - Никаких я ваших стихов не читал! - громко воскликнул посетитель. - А как же вы говорите? - Ну, что ж тут такого, - ответил гость, - как будто я других не читал?

- Вы - писатель? - с интересом спросил поэт. Гость потемнел лицом и погрозил Ивану кулаком, потом сказал: - Я - мастер, - он сделался суров и вынул из кармана халата совершенно засаленную черную шапочку с вышитой на ней черным шелком буквой "М". Он надел эту шапочку и показался Ивану в профиль и в фас, чтобы доказать, что он - мастер.

Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто. Она несла желтые цветы! Нехороший цвет. Она повернула с Тверской в переулок и тут обернулась.  Ну, Тверскую вы знаете? По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно. И меня поразила не столько ее красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах! Повинуясь этому желтому знаку, я тоже свернул в переулок и пошел по ее следам. Мы шли по кривому, скучному переулку безмолвно, я по одной стороне, а она по другой. И не было, вообразите, в переулке ни души. Я мучился, потому что с нею необходимо говорить, и тревожился, что я не вымолвлю ни одного слова, а она уйдет, и я никогда ее более не увижу... И, вообразите, внезапно заговорила она: - Нравятся ли вам мои цветы? Я отчетливо помню, как прозвучал ее голос, низкий довольно таки, но со срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо ударило в переулке и отразилось от желтой грязной стены. Я быстро перешел на ее сторону и, подходя к ней, ответил: - Нет. Она поглядела на меня удивленно, а я вдруг, и совершенно неожиданно, понял, что я всю жизнь любил именно эту женщину! Вот так штука, а? Вы, конечно, скажете, сумасшедший? - Ничего я не говорю, - воскликнул Иван и добавил: - Умоляю, дальше! И гость продолжал: - Да, она поглядела на меня удивленно, а затем, поглядев, спросила так: - Вы вообще не любите цветов? В голосе ее была, как мне показалось, враждебность. Я шел с нею рядом, стараясь идти в ногу, и, к удивлению моему, совершенно не чувствовал себя стесненным. - Нет, я люблю цветы, только не такие, - сказал я. - А какие? - Я розы люблю. Тут я пожалел о том что сказал, потому что она виновато улыбнулась и бросила свои цветы в канаву. Растерявшись немного, я все-таки поднял их и подал ей, но она, усмехнувшись, оттолкнула цветы, и я понес их в руках. Так шли молча некоторое время, пока она не вынула у меня из рук цветы, не бросила их на мостовую, затем продела свою руку в черной перчатке с раструбом в мою, и мы пошли рядом. - Дальше, - сказал Иван, - и не пропускайте, пожалуйста, ничего. - Дальше? - переспросил гость, - что же, дальше вы могли бы и сами угадать. - Он вдруг вытер неожиданную слезу правым рукавом и продолжал: - Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож! Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг друга, никогда не видя, и что она жила с другим человеком, и я там тогда... с этой, как ее... - С кем? - спросил Бездомный. - С этой... ну... этой, ну... - ответил гость и защелкал пальцами. - Вы были женаты? - Ну да, вот же я и щелкаю... на этой... Вареньке, Манечке... нет, Вареньке... Еще платье полосатое... музей... впрочем, я не помню. Так вот она говорила, что с желтыми цветами в руках она вышла в тот день, чтобы я наконец ее нашел, и что если бы этого не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста. Да, любовь поразила нас мгновенно. Я это знал в тот же день уже, через час, когда мы оказались, не замечая города, у кремлевской стены на набережной. Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто знали друг друга много лет.

- Я впервые попал в мир литературы, но теперь, когда уже все кончилось и гибель моя налицо, вспоминаю о нем с ужасом!

Я пришел через две недели и был принят какой-то девицей со скошенными к носу от постоянного вранья глазами.

Дело в том, что вообще человек без сюрприза внутри, в своем ящике, неинтересен.

Что-то на редкость фальшивое и неуверенное чувствовалось буквально в каждой строчке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон. Мне все казалось, - и я не мог от этого отделаться, - что авторы этих статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость вызывается именно этим.

Я открыл дверцу, так что жар начал обжигать мне лицо и руки, и шептал: - Догадайся, что случилась беда. Приди, приди, приди! Но никто не шел.

в ответе Варенухи обозначилась легонькая странность, которая сразу кольнула финдиректора, в чувствительности своей могущего поспорить с сейсмографом любой из лучших станций мира.

- и спрошу вас: что могут подбросить? - Ребенка! - крикнул кто-то из зала. - Абсолютно верно, - подтвердил ведущий программу, - ребенка, анонимное письмо, прокламацию, адскую машину, мало ли что еще, но четыреста долларов никто не станет подбрасывать, ибо такого идиота в природе не имеется

врач быстро успокоил всех встревоженных, скорбных главою, и они стали засыпать.

- Каким отделением выдан документ? - спросил кот, всматриваясь в страницу. Ответа не последовало. - Четыреста двенадцатым, - сам себе сказал кот, водя лапой по паспорту, который он держал кверху ногами, - ну да, конечно! Мне это отделение известно! Там кому попало выдают паспорта! А я б, например, не выдал такому, как вы! Глянул бы только раз в лицо и моментально отказал бы!

Все смешалось в доме Облонских, как справедливо выразился знаменитый писатель Лев Толстой. Именно так и сказал бы он в данном случае

 - Голубчик, это вздор! - Чего вздор? - Вторая свежесть - вот что вздор! Свежесть бывает только одна - первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая!

- Чашу вина? Белое, красное? Вино какой страны предпочитаете в это время дня?

- что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих.

- Вчера вы изволили фокусы делать...
- Я? - воскликнул в изумлении маг, - помилосердствуйте. Мне это даже как-то не к лицу!

- Неужели мошенники? - тревожно спросил у гостя маг, - неужели среди москвичей есть мошенники? В ответ буфетчик так горько улыбнулся, что отпали все сомнения: да, среди москвичей есть мошенники.

За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!

Боги, боги мои! Что же нужно было этой женщине?! Что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонечек, что нужно было этой чуть косящей на один глаз ведьме, украсившей себя тогда весною мимозами?

"...тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды... Пропал Ершалаим - великий город, как будто не существовал на свете..."

- Наташа! Ну как вам не стыдно, - говорила Маргарита Николаевна, - вы грамотная умная девушка; в очередях врут черт знает что, а вы повторяете!

Маргарита удивилась: - Вы меня знаете? Вместо ответа рыжий снял котелок и взял его на отлет. "Совершенно разбойничья рожа!" - подумала Маргарита, вглядываясь в своего уличного собеседника.

- Вы меня хотите арестовать? - Ничего подобного, - воскликнул рыжий, - что это такое: раз уж заговорил, так уж непременно арестовать!

И кроме того, мой муж... моя драма в том, что я живу с тем, кого я не люблю, но портить ему жизнь считаю делом недостойным. Я от него ничего не видела, кроме добра... Азазелло с видимой скукой выслушал эту бессвязную речь и сказал сурово: - Прошу вас минутку помолчать.

На вырванном из блокнота листе она без помарок быстро и крупно карандашом написала записку: "Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю навек. Не ищи меня, это бесполезно. Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня. Мне пора. Прощай. Маргарита".

- Свет надо тушить за собой в уборной, вот что я вам скажу, Пелагея Петровна, - говорила та женщина, перед которой была кастрюля с какой-то снедью, от которой валил пар, - а то мы на выселение на вас подадим! - Сами вы хороши, - отвечала другая. - Обе вы хороши, - звучно сказала Маргарита, переваливаясь через подоконник в кухню. Обе ссорящиеся повернулись на голос и замерли с грязными ложками в руках. Маргарита осторожно протянула руку между ними, повернула краны в обоих примусах и потушила их. Женщины охнули и открыли рты.

Под счастливой звездой родился критик Латунский. Она спасла его от встречи с Маргаритой, ставшей ведьмой в эту пятницу!

Разрушение, которое она производила, доставляла ей жгучее наслаждение, но при этом ей все время казалось, что результаты получаются какие-то мизерные.

Его усилия, в соединении с усилиями разъяренной Маргариты, дали большие результаты. В доме шла паника.

Увидев Маргариту, толстяк стал вглядываться, а потом радостно заорал: - Что такое? Ее ли я вижу? Клодина, да ведь это ты, неунывающая вдова? И ты здесь? - и тут он полез здороваться. Маргарита отступила и с достоинством ответила: - Пошел ты к чертовой матери. Какая я тебе Клодина? Ты смотри, с кем разговариваешь, - и, подумав мгновенье, она прибавила к своей речи длинное непечатное ругательство. Все это произвело на легкомысленного толстяка отрезвляющее действие.

Коровьев понравился Маргарите, и трескучая его болтовня подействовала на нее успокоительно.

- Тем, кто хорошо знаком с пятым измерением, ничего не стоит раздвинуть помещение до желательных пределов. Скажу вам более, уважаемая госпожа, до черт знает каких пределов! Я, впрочем, - продолжал болтать Коровьев, - знавал людей, не имевших никакого представления не только о пятом измерении, но и вообще ни о чем не имевших никакого представления и тем не менее проделывавших чудеса в смысле расширения своего помещения.

- Ну, вот-с, вот-с, - говорил Коровьев, - мы враги всяких недомолвок и таинственностей.

И вообще я позволю себе смелость посоветовать вам, Маргарита Николаевна, никогда и ничего не бояться. Это неразумно.

Мы увидим лиц, объем власти которых в свое время был чрезвычайно велик. Но, право, как подумаешь о том, насколько микроскопически малы их возможности по сравнению с возможностями того, в чьей свите я имею честь состоять, становится смешно и, даже я бы сказал, грустно.

- Ах, королева, - игриво трещал Коровьев, - вопросы крови - самые сложные вопросы в мире! И если бы расспросить некоторых прабабушек и в особенности тех из них, что пользовались репутацией смиренниц, удивительнейшие тайны открылись бы, уважаемая Маргарита Николаевна.

Воланд, внимательно поглядев на Маргариту, заметил как бы про себя: - Да, прав Коровьев! Как причудливо тасуется колода! Кровь!

- Ну, уж если вы так очаровательно любезны, - проговорил он, - а я другого ничего и не ожидал, так будем без церемоний

видели ли вы когда-либо кого-нибудь на балу без галстуха? Я не намерен оказаться в комическом положении и рисковать тем, что меня вытолкают в шею! Каждый украшает себя, чем может.

- Ах, мошенник, мошенник, - качая головой, говорил Воланд, - каждый раз, как партия его в безнадежном положении, он начинает заговаривать зубы, подобно самому последнему шарлатану на мосту.

общество, как вы видите, небольшое, смешанное и бесхитростное.

- Плоховато дельце, дорогой Бегемот, - тихо сказал Коровьев ядовитым голосом.
- Положение серьезное, но отнюдь не безнадежное, - отозвался Бегемот, - больше того: я вполне уверен в конечной победе. Стоит только хорошенько проанализировать положение.

- Убить упрямую тварь, - шепнул Азазелло.
- Да, сдаюсь, - сказал кот, - но сдаюсь исключительно потому, что не могу играть в атмосфере травли со стороны завистников!

Я, откровенно говоря, не люблю последних новостей по радио. Сообщают о них всегда какие-то девушки, невнятно произносящие названия мест. Кроме того, каждая третья из них немного косноязычна, как будто нарочно таких подбирают.

- Чем дальше я говорю с вами, - любезно отозвался Воланд, тем больше убеждаюсь в том, что вы очень умны.

до чего нервозны современные люди.

- У нас двое посторонних: красавица, которая хнычет и умоляет, чтобы ее оставили при госпоже, и кроме того, с ней, прошу прощения, ее боров.
- Странно ведут себя красавицы, - заметил Воланд.

- Разрешите, королева, вам дать последний совет. Среди гостей будут различные, ох, очень различные, но никому, королева Марго, никакого преимущества! Если кто-нибудь и не понравится... я понимаю, что вы, конечно, не выразите этого на своем лице... нет, нет, нельзя подумать об этом! Заметит, заметит в то же мгновение. Нужно полюбить его, полюбить, королева.
И еще: не пропустить никого. Хоть улыбочку, если не будет времени бросить слово, хоть малюсенький поворот головы. Все, что угодно, но только не невнимание. От этого они захиреют...

- Что рубить дрова, - подхватил словоохотливый кот, - я хотел бы служить кондуктором в трамвае, а уж хуже этой работы нет ничего на свете.

- Все должно быть готово заранее, королева, - объяснял Коровьев, поблескивая взглядом сквозь испорченный монокль. - Ничего не может быть гаже, чем когда приехавший первым гость мыкается, не зная, что ему предпринять, а его законная мегера шепотом пилит его за то, что они приехали раньше всех. Такие балы надо выбрасывать на помойку, королева.

- Королева в восхищении, - кричал Коровьев.

Маргарита, не переставая улыбаться и качать правой рукой, острые ногти левой запустила в бегемотово ухо и зашептала ему: - Если ты, сволочь, еще раз позволишь себе впутаться в разговор... Бегемот как-то не по-бальному вспискнул и захрипел: - Королева... ухо вспухнет... зачем же портить бал вспухшим ухом?.. Я говорил юридически... с юридической точки... молчу, молчу... Считайте, что я не кот, рыба, только оставьте ухо.

- Еще, еще, королева Марго, - шептал появившийся рядом Коровьев, - надо облететь залы, чтобы почтенные гости не чувствовали себя брошенными.

факт - самая упрямая в мире вещь (Воланд)

- Ноблесс оближ, - заметил кот и налил Маргарите какой-то прозрачной жидкости в лафитный стакан.
- Это водка? - слабо спросила Маргарита. Кот подпрыгнул на стуле от обиды. - Помилуйте, королева, - прохрипел он, - разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!

- Потрясающе! - затрещал Коровьев, - все очарованы, влюблены, раздавлены, сколько такта, сколько умения, обаяния и шарма!

Бегемот отрезал кусок ананаса, посолил его, поперчил, съел и после этого так залихватски тяпнул вторую стопку спирта, что все зааплодировали.

- Попрошу меня не учить, - ответил Бегемот, - сиживал за столом, не беспокойтесь, сиживал!

- Ах, как приятно ужинать вот этак, при камельке, запросто, - дребезжал Коровьев, - в тесном кругу...

Все с интересом прослушали это занимательное повествование, а когда Бегемот кончил его, все хором воскликнули: - Вранье! - И интереснее всего в этом вранье то, - сказал Воланд, - что оно - вранье от первого до последнего слова.

У нее была страсть ко всем людям, которые делают что-либо первоклассное.

- Не желала бы я встретиться с вами, когда у вас в руках револьвер, - кокетливо поглядывая на Азазелло, сказала Маргарита. - Драгоценная королева, - пищал Коровьев, - я никому не рекомендую встретиться с ним, даже если у него и не будет никакого револьвера в руках! Даю слово чести бывшего регента и запевалы, что никто не поздравил бы этого встретившегося.

- никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!

- Пошел вон, - сказал ему Воланд.
- Я еще кофе не пил, - ответил кот, - как же это я уйду? Неужели, мессир, в праздничную ночь гостей за столом разделяют на два сорта? Одни - первой, а другие, как выражался этот грустный скупердяй-буфетчик, второй свежести?

- Не спорю, наши возможности довольно велики, они гораздо больше, чем полагают некоторые, не очень зоркие люди... - Да, уж гораздо больше, - не утерпел и вставил кот, видимо гордящийся этими возможностями.

Кот ввязался и тут: - А я действительно похож на галлюцинацию. Обратите внимание на мой профиль в лунном свете, - кот полез в лунный столб и хотел еще что-то говорить, но его попросили замолчать, и он ответил: - Хорошо, хорошо, готов молчать. Я буду молчаливой галлюцинацией, - замолчал.

Простите, не поверю, - ответил Воланд, - этого быть не может. Рукописи не горят.

- И ночью, при луне мне нет покоя, зачем потревожили меня? О боги, боги...

- Ничего, ничего, ничего, - шептал Коровьев, извиваясь возле мастера, - ничего, ничего... еще стаканчик, и я с вами за компанию. И стаканчик подмигнул, блеснул в лунном свете, и помог этот стаканчик.

- Совершенно ясно, - подтвердил кот, забыв свое обещание стать молчаливой галлюцинацией, - теперь главная линия этого опуса ясна мне насквозь.

Котам обычно почему-то говорят "ты", Хотя ни один кот никогда ни с кем не пил брудершафта.

- Нет документа, нет и человека, - удовлетворенно говорил Коровьев

- Я очень прошу выдать мне удостоверение, - заговорил, дико оглядываясь, Николай Иванович, но с большим упорством, - о том, где я провел предыдущую ночь. - На какой предмет? - сурово спросил кот. - На предмет представления милиции и супруге, - твердо сказал Николай Иванович.

голая Гелла уже сидела за машинкой, а кот диктовал ей: - Сим удостоверяю, что предъявитель сего Николай Иванович провел упомянутую ночь на балу у сатаны, будучи привлечен туда в качестве перевозочного средства... поставь, Гелла, скобку! В скобке пиши "Боров". Подпись - Бегемот. - А число? - пискнул Николай Иванович. - Чисел не ставим, с числом бумага станет недействительной, - отозвался кот, подмахнул бумагу, откуда-то добыл печать, по всем правилам подышал на нее, оттиснул на бумаге слово "Уплочено" и вручил бумагу Николаю Ивановичу.

- Не извольте беспокоиться, мессир, - отозвался Азазелло и обратился к Варенухе: - Хамить не надо по телефону. Лгать не надо по телефону. Понятно? Не будете больше этим заниматься?

- Вы хотите со мной поспорить? - улыбнувшись, спросил Воланд.

Никто не знал, да, наверное, и никогда не узнает, чем занималась в Москве эта женщина и на какие средства она существовала.
 Кроме того и более всего было известно, что где бы ни находилась или ни появлялась она - тотчас же в этом месте начинался скандал, и, кроме того, что она носила прозвище "чума".

Аннушка к самым глазам подносила драгоценность, и глаза эти горели совершенно волчьим огнем. В голове у Аннушки образовалась вьюга: "Знать ничего не знаю! Ведать ничего не ведаю!... К племяннику? Или распилить ее на куски... камушки-то можно выковырять... и по одному камушку: один на Петровку, другой на Смоленский... И - знать ничего не знаю, и ведать ничего не ведаю!"

 - Давай подковку и салфеточку. - Какую такую салфеточку-подковку? - спросила Аннушка, притворяясь весьма искусно, никакой я салфеточки не знаю. Что вы, гражданин, пьяный, что ли? Белогрудый твердыми, как поручни автобуса, и столь же холодными пальцами, ничего более не говоря, сжал Аннушкино горло так, что совершенно прекратил всякий доступ воздуха в ее грудь. Бидон вывалился из рук Аннушки на пол. Подержав некоторое время Аннушку без воздуха, беспиджачный иностранец снял пальцы с ее шеи. Хлебнув воздуху, Аннушка улыбнулась. Ах, подковочку, - заговорила она, - сию минуту! Так это ваша подковочка? А я смотрю лежит в салфеточке... я нарочно прибрала, чтобы кто не поднял, а то потом поминай как звали!

- Так что можно ручаться, что беспорядки более не угрожают? - Ручаться можно, - ласково поглядывая на прокуратора, ответил гость, - лишь за одно в мире - за мощь великого кесаря.

Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из главных он считает трусость.

И ночью, и при луне мне нет покоя. О, боги!

- Я, прокуратор, пятнадцать лет на работе в Иудее. Я начал службу при Валерии Грате. Мне не обязательно видеть труп для того, чтобы сказать, что человек убит

 Чтобы жениться, прокуратор, требуются деньги, чтобы произвести на свет человека, нужны они же, но чтобы зарезать человека при помощи женщины, нужны очень большие деньги, и ни у каких бродяг их нету.

квартира N50 пошаливала, а поделать с этим ничего нельзя было.

- Подковка действительно была золотая с бриллиантами? - спрашивали Аннушку. - Мне ли бриллиантов не знать, - отвечала Аннушка. - Но дал-то он вам червонцы, как вы говорите? - Мне ли червонцев не знать, - отвечала Аннушка. - Ну, а когда же они в доллары-то превратились? - Ничего не знаю, какие такие доллары, и не видела я никаких долларов, визгливо отвечала Аннушка, - мы в своем праве! Нам дали награду, мы на нее ситец покупаем... - и тут понесла околесину о том, что она не отвечает за домоуправление, которое завело на пятом этаже нечистую силу, от которой житья нету.

- А что это за шаги такие на лестнице? - спросил Коровьев, поигрывая ложечкой в чашке с черным кофе. - А это нас арестовывать идут, - ответил Азазелло и выпил стопочку коньяку. - Аа, ну-ну, - ответил на это Коровьев.

- Не шалю, никого не трогаю, починяю примус, - недружелюбно насупившись, проговорил кот, - и еще считаю долгом предупредить, что кот древнее и неприкосновенное животное.

- О мой друг Азазелло! - простонал кот, истекая кровью, - где ты? - Кот завел угасающие глаза по направлению к двери в столовую, - ты не пришел ко мне на помощь в момент неравного боя. Ты покинул бедного Бегемота, променяв его на стакан - правда, очень хорошего - коньяку! Ну что же, пусть моя смерть ляжет на твою совесть, а я завещаю тебе мой браунинг...

 - Единственно что может спасти смертельно раненного кота, - проговорил кот, - это глоток бензина... - и, воспользовавшись замешательством, он приложился к круглому отверстию в примусе и напился бензину.

- Мессир! Суббота. Солнце склоняется. Нам пора.

- Душенька, милочка, красавица, - засипел Коровьев, переваливаясь через прилавок и подмигивая продавщице, - не при валюте мы сегодня... ну что ты поделаешь! Ну, клянусь вам, в следующий же раз, и уж никак не позже понедельника, отдадим все чистоганом.

- Граждане! - вибрирующим тонким голосом прокричал он, - что же это делается? Ась? Позвольте вас об этом спросить! Бедный человек, - Коровьев подпустил дрожи в свой голос и указал на Бегемота, немедленно скроившего плаксивую физиономию, - бедный человек целый день починяет примуса; он проголодался... А откуда же ему взять валюту?

тут Коровьев указал на сиреневого толстяка, отчего у того на лице выразилась сильнейшая тревога, - кто он такой? А? Откуда он приехал? Зачем? Скучали мы, что ли, без него? Приглашали мы его, что ли? Конечно, - саркастически кривя рот, во весь голос орал бывший регент, - он, видите ли, в парадном сиреневом костюме, от лососины весь распух, он весь набит валютой, а нашему-то, нашему-то?! Горько мне! Горько! Горько! - завыл Коровьев, как шафер на старинной свадьбе.

Бегемот, приложив грязный продранный рукав к глазу, воскликнул трагически:
- Спасибо, верный друг, заступился за пострадавшего!

- Приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов.
- Как ананасы в оранжереях

подвижников, решивших отдать беззаветно свою жизнь на служение Мельпомене, Полигимнии и Талии.

- Ваши удостоверения? - она с удивлением глядела на пенсне Коровьева, а также на примус Бегемота, и на разорванный Бегемотов локоть. - Приношу вам тысячу извинений, какие удостоверения? - спросил Коровьев удивляясь. - Вы писатели? - в свою очередь, спросила гражданка. - Безусловно, - с достоинством ответил Коровьев. - Ваши удостоверения? - повторила гражданка. - Прелесть моя... - начал нежно Коровьев. - Я не прелесть, - перебила его гражданка. - О, как это жалко, - разочарованно сказал Коровьев и продолжал: - ну, что ж, если вам не угодно быть прелестью, что было бы весьма приятно, можете не быть ею. Так вот, чтобы убедиться в том, что Достоевский - писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение? Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и удостоверения никакого не было! Как ты думаешь? - обратился Коровьев к Бегемоту. - Пари держу, что не было,
 - Вы не Достоевский, - сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьевым. - Ну, почем знать, почем знать, - ответил тот. - Достоевский умер, - сказала гражданка, но как-то не очень уверенно.

- Ваши удостоверения, граждане, - сказала гражданка. - Помилуйте, это, в конце концов, смешно, - не сдавался Коровьев, - вовсе не удостоверением определяется писатель, а тем, что он пишет! Почем вы знаете, какие замыслы роятся у меня в голове? Или в этой голове? - и он указал на голову Бегемота, с которой тот тотчас снял кепку, как бы для того, чтобы гражданка могла получше осмотреть ее.

Авторитет Арчибальда Арчибальдовича был вещью, серьезно ощутимой в ресторане, которым он заведовал

Софья Павловна покорно спросила у Коровьева: - Как ваша фамилия? - Панаев, - вежливо ответил тот. Гражданка записала эту фамилию и подняла вопросительный взор на Бегемота. - Скабичевский, - пропищал тот, почему-то указывая на свой примус. Софья Павловна записала и это и пододвинула книгу посетителям, чтобы они расписались в ней. Коровьев против Панаев написал "Скабичевский", А Бегемот против Скабичевского написал "Панаев".

Увидев, как обращается с весьма сомнительными посетителями шеф ресторана, официанты оставили всякие сомнения и принялись за дело серьезно.

Ты произнес свои слова так, как будто ты не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени?

- Ты и не можешь со мной спорить, по той причине, о которой я уже упомянул, - ты глуп, - ответил Воланд

- Мы говорим с тобой на разных языках, как всегда, - отозвался Воланд, - но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются.

- А что же вы не берете его к себе, в свет?
- Он не заслужил света, он заслужил покой.

- Верите ли мессир, - задушевным голосом начал Бегемот. - Нет, не верю, - коротко ответил Воланд.

- Обезумев от страха, мы с Бегемотом кинулись бежать на бульвар, преследователи за нами, мы кинулись к Тимирязеву! - Но чувство долга, - вступил Бегемот, - побороло наш постыдный страх, и мы вернулись! - Ах, вы вернулись? - сказал Воланд, - ну, конечно, тогда здание сгорело дотла. - Дотла! - горестно подтвердил Коровьев, - то есть буквально, мессир, дотла, как вы изволили метко выразиться. Одни головешки!

-  Ах, мессир, моя жена, если б она у меня была, двадцать раз рисковала остаться вдовой! Но, к счастью, мессир, я не женат, и скажу вам прямо - счастлив, что не женат. Ах, мессир, можно ли променять холостую свободу на тягостное ярмо! - Опять началась какая-то чушь, - заметил Воланд.

Сейчас придет гроза, последняя гроза, она довершит все, что нужно довершить, и мы тронемся в путь.

- Придется вам, мой милый, жить с ведьмой.

Азазелло просил не беспокоиться, уверял, что он видел не только голых женщин, но даже женщин с начисто содранной кожей

- Мне и самой нравится быстрота, - говорила Маргарита возбужденно, - нравится быстрота и нагота. Как из маузера - раз!

Маргарита начинала пьянеть, отчего глаза у нее разгорелись. 

- Ведь ваша подруга называет вас мастером, ведь вы мыслите, как же вы можете быть мертвы? Разве для того, чтобы считать себя живым, нужно непременно сидеть в подвале, имея на себе рубашку и больничные кальсоны? Это смешно!

Мастер стал смотреть на город. В первые мгновения к сердцу подкралась щемящая грусть, но очень быстро она сменилась сладковатой тревогой, бродячим цыганским волнением. - Навсегда! Это надо осмыслить

- Меня охватила грусть перед дальней дорогой. Не правда ли, мессир, она вполне естественна, даже тогда, когда человек знает, что в конце этой дороги его ждет счастье?

- Свистнуто, не спорю, - снисходительно заметил Коровьев, - действительно свистнуто, но, если говорить беспристрастно, свистнуто очень средне!

Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца и реки, он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна <успокоит его.>

тот кто любит, должен разделять участь того, кого он любит. (Воланд)

 Все будет правильно, на этом построен мир. (Воланд)

- зачем же гнаться по следам того, что уже окончено?  (Воланд)

о, трижды романтический мастер, неужто вы не хотите днем гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта? Неужели ж вам не будет приятно писать при свечах гусиным пером? Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула? Туда, туда. Там ждет уже вас дом и старый слуга, свечи уже горят, а скоро они потухнут, потому что вы немедленно встретите рассвет.